Свэнко
Цыганский электронный журнал
  О проекте    Новости сайта    Наши друзья    Контакты    English  

Путешествие в Россию. П.Ж.Т.Готье.

Пьер Жюль Теофиль Готье (Pierre Jules Theophile Gautier; 1811–1872) — французский писатель, поэт и критик. В молодые годы был горячим приверженцем романтизма. Обогатил французскую поэзию сборником стихов «Эмали и камеи». На жизнь зарабатывал журналистикой. В России Готье известен по историческому авантюрному роману «Капитан Фракасс», который неоднократно экранизировался.

Французский писатель посетил нашу страну дважды: в 1859 и 1861 году. Первое его путешествие ограничилось Москвой и Петербургом, во время второго он побывал на Волге и нижегородской ярмарке. Оба раза французскому писателю довелось слышать хоровых цыган, и его впечатление представляет для нас особый интерес.

Во-первых, очерк Готье опровергает «романтичный» миф, будто граф Орлов придумал экзотичный цыганский сценический костюм. Не было этого. Выступали цыганки в обычных городских платьях (см. раздел костюмов).

Во-вторых, зарубежный гость умом осознавал, что исполняли русские цыгане банальные популярные мелодии. Но уж очень ему хотелось усмотреть во всём этом цыганскую «вольность». Таким образом, книга путевых впечатлений Готье отразила главное противоречие цыганской эстрады XIX века.

 

 

Первая картинка с натуры. Москва. Бал-маскарад.

«Несмотря на некоторые скромные попытки запустить парижский канкан, праздник несколько скучен, и медные взрывы музыки не очень то согревали атмосферу. Ожидалось прибытие цыган, бал сопровождался их концертом. Когда цыганские певицы показались на помосте, глубокий вздох удовлетворения вырвался у всех из груди: „Наконец-то повеселимся!“ Начинается настоящее развлечение. Русские страстно любят слушать цыган. Их песни, полные ностальгии и экзотики, заставляют вас мечтать о свободной жизни на лоне природы, вне всякого стеснения, вне всякого закона, божьего или человеческого. Я разделяю эту страсть и довожу её до бреда. Итак, я поработал локтями, чтобы пробраться к помосту, где стоят музыканты.

Их было пять-шесть молодых особ, суровых и диких, с тенью испуганной растерянности на лицах — так яркий свет действует на таящиеся и бездомные ночные существа. Можно было подумать, что с лесной поляны неожиданно прямо в гостиную ввели ланей. В их одежде не было ничего примечательного, они, вероятно, чтобы прийти на этот концерт, сняли свои национальные одежды и приоделись «по моде». Так они походили на дурно одетых горничных, но достаточно было движения бровей, взгляда чёрных диких глаз, туманно окинувших публику, чтобы цыганки мгновенно обрели всю свою колоритность.

Началась музыка… Хоры прерывались чечёткой и выкриками… Иногда мотив песни был заимствован от вульгарной мелодии, которую бренчат на пианино от нечего делать. Но в звуках, расцвеченных трелями, игрой голоса, подвластной капризам темперамента, впечатление вульгарности исчезало: оригинальность вариаций заставляла забыть о банальности мотива. Нет слов описать энтузиазм столпившейся вокруг помоста публики. Разразилась буря аплодисментов, выкриков, люди покачивали головами, перебрасывались словами восхищения, повторяли припевы. Эти таинственно-странные песни действительно обладали колдовской силой, от них у вас кружится голова и вы начинаете бредить, они ввергают вас в самое непонятное состояние духа, слыша их, вы чувствуете смертельное желание исчезнуть навсегда из окружающего вас цивилизованного мира и отправиться бродить по лесам в сопровождении одной из этих колдуний с кожей сигарного цвета, с глазами как горящие угли. Магически соблазняющие цыганские песни — это сам голос природы, подхваченный на лету одинокой душою. Вот почему они глубоко смущают тех, на ком тяготеет особенно большой груз сложного механизма человеческого общества».

Готье Т. Путешествие в Россию. М. 1988. С. 291-294.

 

Разумеется, Готье не владел ни русским, ни цыганским. Без знания этих языков он не мог распознать, какие именно песни при нём исполнялись. Но — обратите внимание — даже узнавая мотивы вульгарных шансонеток, иностранец приписывал текстам колдовское обаяние первобытности.

Вот второе описание. И снова мы заметим у Готье романтические иллюзии:

 

«Рыбинск — важный город. Это торговый центр со множеством увеселительных мест… Одно из любимейших развлечений — слушать цыганок и цыганские хоры. Вы не представляете себе, с какой страстью русские слушают цыган. С подобным самозабвением может сравниться только пыл самого виртуоза. Дилетантский энтузиазм зрителей в Итальянской опере лишь слабо напоминает его…

Постоялый двор, принадлежавший богатому торговцу зерном, с которым я познакомился на пароходе, находился на самом краю города… Мы пришли. Дверь нам помогло быстро найти глухое позвякивание гитары, с некоторого времени доносившееся до наших ушей, словно назойливое стрекотание кузнечика, и его отдельные ноты, по мере того, как мы приближались, доходили до нас всё более вибрирующими.

Мужик провёл нас по длинным коридорам в комнату, где были цыгане. Граф Х, торговец зерном и молодой офицер составляли публику. На столе среди бутылок шампанского и бокалов стояли два подсвечника с длинными восковыми свечами. Вокруг фитилей круглились золотые нимбы, с трудом рассеивая уже очень густой сигарный и папиросный дым… Цыганки в восточных безмятежных позах, нисколько не заботясь о взглядах, устремлённых на них, стояли, прислонившись к стене. Их внешнее поведение крайне любопытно, и нет ничего более угрюмого, чем их лица. Они казались усталыми и сонными. Эти дикие натуры, когда страсть не разжигает их, обладают каким-то животным непередаваемым спокойствием. Они не думают, они мечтают, как животные в лесу: ни одно лицо цивилизованного человека не может достигнуть выражения такого таинственного отсутствия, гораздо более возбуждающего, чем гримасничание любого кокетства… Были ли эти цыганки, по крайней мере, красивы? В вульгарном понимании слова — нет. Наши парижанки, безусловно, нашли бы их уродливыми, за исключением единственной из них, более походившей на европейский тип женщин, чем её подруги. Оливковый цвет кожи, масса чёрных волос — вот основные черты, бросающиеся в первую очередь в глаза. В костюмах не было ничего характерного. Ни янтарных или стеклянных бус, ни юбок, усеянных звёздами и украшенных оборками, ни ярких полосатых накидок — всего лишь плохонькое подражание парижским модам в сочетании с варварским вкусом, объясняющимся глухой провинцией. На них были платья с воланом, короткие накидки из тафты, кринолины, сетки для волос. Они походили на дурно одетых горничных.

На настойчивые зовы гитары, струны которой перебирал долговязый шалопай с лицом разбойника, одна из цыганок, как бы стряхивая усталость и оцепенение, наконец, решилась и вышла на середину круга… Звук её голоса понемногу усиливался, она запела сначала медленную мелодию, затем быстрее какую-то странную, возбуждающую. Песнь её походила на пение пойманной птицы, которой открыли клетку… Другая цыганка присоединилась к первой, и вскоре целый рой голосов устремился за крылатой мелодией, запуская ракеты из гамм, заливаясь трелями, как бы вышивая органными стежками, развивая модуляции, внезапно останавливаясь и неожиданно снова начиная, — цыганки щебетали, свистали, стрекотали с увлечённым сладострастием, как если бы дикое племя праздновало возвращение своего беглеца-горожанина. Затем хор смолкал, голос продолжал воспевать счастье и свободу, петь об одиночестве, и последнюю фразу с дьявольской энергией усиливал припев.

Цыганские песни имеют странную силу вызывать образы в головах слушателей, они будят первобытные инстинкты, стёртые общественной жизнью воспоминания предыдущего существования, которое считается исчезнувшим, тайно хранимую в глубине сердца любовь к независимости и бродячей жизни, они вдыхают в вас странную тоску по неведомым странам, которые кажутся настоящей родиной. Некоторые мелодии звенят в ушах, как болезненно непреодолимая «Песнь пастуха», и у вас рождается желание отбросить ружьё, уйти с поста и переплыть на другой берег, где вы не подвластны никакой дисциплине, никакому приказу, никакой другой морали, кроме собственного желания.

Поверьте, это вовсе не поэтические вымыслы. Цыганская музыка сильно действует даже на самые прозаические по своей сущности натуры и заставляет подпевать даже самого закоренелого обывателя, погрязшего в тучности и рутине…

У цыган в действительности нет ни родины, ни религии, ни семьи, ни морали, ни политической принадлежности. Они не терпят ига со стороны других людей и живут рядом с обществом, никогда в него не входя. Преступая и нарушая законы общества, они не подчиняются также и педантичным предписаниям гармонии контрапункта — свободный каприз на вольной природе. Личность отдаётся чувственности без угрызений за вчерашнее, без заботы о завтрашнем дне. Опьянение простором, любовь к перемене и как бы безумие в стремлении к независимости — таково общее впечатление от цыганских песен. Их мелодии похожи на песни птиц, шелест листьев, вздохи эоловой арфы, в их ритме — отдалённый галоп лошадей в степях. Они отбивают такт, но убегая.

Я уже говорил, что цыганки воздержанны; если я добавлю, что они ещё и целомудренны, никто мне не поверит, а между тем это сущая правда. Их добродетель славится в России. Никакой соблазн не приводит к желанному исходу, и молодые и старые господа растрачивали на цыганок баснословные деньги, нисколько не приближаясь к цели. Однако в их поведении нет ничего дикого и непримиримого. Цыганку можно взять за руку, за талию, иногда она возвращает похищенный у неё поцелуй. Если для всех недостаёт стульев, она фамильярно садится вам на колени и, когда начинается пение, кладёт вам свою сигарету в зубы, а затем забирает её обратно….

Более двух часов кряду с головокружительным сладострастием сменяли друг друга песни. Какие причуды, какая увлечённость, блеск исполнения, какая виртуозность в игре голосов! Саша исполняла в тысячу раз более трудные фиоритуры, нежели вариации Роде, участвуя при этом в разговоре и выпрашивая у одного из моих попутчиков платье из «муар антик» — единственные французские слова, знакомые ей. Наконец, ритм стал настолько захватывающим, что с пением слился танец, как происходило в античных хорах».

Готье Т. Путешествие в Россию. М. 1988. С. 363-371.

 

Итак, Готье, домыслил в исполнении хора то, что хотел услышать. Он уезжал на родину полный впечатлений. Русским слушателям было сложнее. У них была та же жгучая потребность слышать истинную кочевую песнь — гимн воле — но они понимали слова, и это вносило в душу элемент разочарования. Песни про берёзы, или про «сени новые-кленовые» никак не походили на цыганский фольклор. Весь XIX век прошёл под знаком этой двусмысленности: цыгане предлагали на музыкальный рынок не совсем то, что от них ждали. Но вот настал момент, когда не откликнуться на желание русской аудитории было просто нельзя — тогда то хореводы и создали тот репертуар, без которого немыслим ныне ни один концерт. Перечитайте ещё раз Готье: за полвека до творческого всплеска хоровых цыган он с исчерпывающей точностью выразил подсознательную потребность в песне, «рождённой у кочевого костра».

На рубеже XIX и ХХ веков свершилось то, что должно было случиться: цыганские авторы стали намеренно играть на образе своего народа, существующем в общественном сознании. Костёр, кони, подковы, гитара, горячая любовь, карты, воля.

 

Моя родина — поляна.

Мой отец — зелёный бор…

 

Этот стиль требовал концертных костюмов, носящих в себе дух кочевья. Прощай — платья из «муар антик»! Блёстки, мониста, пёстрые юбки, всё прочнее проникали в дореволюционный эстрадный обиход. Костюм «богатой барыни», господствовавший со времён Ильи Соколова, стремительно сдавал позиции.

 

 

Вернуться в раздел Страницы истории