Свэнко
Цыганский электронный журнал
  О проекте    Новости сайта    Наши друзья    Контакты    English  

Проза. А.Дробина

Свадьба.Net.Ru

А.Дробина. «За цыганской звездой», фрагмент 2.

Дробина Анастасия. За цыганской звездой. М.: Эксмо. 2010.

 

Анастасия Дробина — наша современница. Тем не менее, именно ей удалось воссоздать в литературе жизнь цыганских хоров. Нельзя сказать, что хоровые цыгане обижены вниманием литераторов. Ещё в XIX столетии русские поэты и писатели отдали дань этой теме, поскольку на себе испытали чарующую силу цыганского искусства. Тем не менее, это были впечатления со стороны. До сих пор никому не удавалось показать хоровую среду с точки зрения самих цыган. Четыре повести Анастасии Дробиной, изданные между 2005 и 2007 годом, заполнили эту нишу.

Творческий успех во многом объясняется биографией молодого автора. Анастасия Дробина росла рядом с цыганским посёлком, дружила с ровесниками и очень естественно научилась говорить на котлярском диалекте. Наблюдательная девочка подмечала, как хозяева домов здороваются, как принимают гостей или обсуждают хозяйственные дела. (Как потом пригодится этот воздух общения!) Со временем на «взгляд изнутри» наложились книжные знания. Готовясь к погружению в прошлое, Дробина перечитала доступную историческую и этнографическую литературу. Свела знакомства с артистами цыганской эстрады. Общалась с ветеранами сцены. Плюс, естественно, получила хорошее профильное образование — окончила литературный институт.

В шестой главе книги «За цыганской звездой» А. Дробина обращается к давно известной для музыковедов проблеме. Уже в XIX веке любители цыганской музыки сетовали, что записать цыганские песни, используя традиционную нотную грамоту просто невозможно. Слишком много непередаваемых нюансов и слишком много вариаций. Ну и самое главное. Даже самый пошлый текст цыгане умели подать возвышенно, до предела эмоционально.

В этом отрывке гостями хоровых семей стали образованные русские люди. Автор показывает их глазами таборного цыгана Ильи, оказавшегося в городе недавно. Текст пронизан мягким юмором, но при этом в хорошем смысле слова историчен.

 

За цыганской звездой. Фрагмент 2.

 

Только сейчас Илья заметил, что в комнате есть чужие. У круглого стола верхом на стульях сидели молоденький поручик Строганов и капитан Толчанинов — старый друг цыганского дома. А ещё за столом расположился незнакомый Илье молодой человек — судя по сутулой фигуре и подслеповато моргающим из-под пенсне глазам, штатский. Он не принимал участия в общей беседе и, низко склонившись над столешницей, что-то быстро писал на измятом листке бумаги…

…Офицеры курили, вели негромкий разговор. Штатский за столом по-прежнему что-то писал. Рядом с ним сидела Стешка и, следя взглядом за движениями карандаша, вполголоса напевала романс «Не смущай ты мою душу». Илью удивило то, что она пела в три раза медленнее обычного, то и дело останавливалась по знаку невзрачного человечка в пенсне, ждала и по новому жесту покорно начинала снова. Заинтересовавшись, Илья встал и подошел ближе.

— Ничего не понимаю, — озадаченно произнес человечек, откладывая карандаш и близоруко вглядываясь в написанное. — Это же другая вариация, вовсе не так, как в прошлый раз. Степанида Трофимовна, как же это? Вы напели мне по-другому...

— Совсем всё то же самое. И в тот раз я то же пела. Морочите вы мне голову, Пётр Романыч.

— Ну нет, позвольте, — заспорил тот и полез в карман сюртука. — У меня, к счастью, при себе... Вот... — на стол лег ещё более измятый лист бумаги с оборванным краем. Илья, приглядевшись, рассмотрел на нём смешные, выстроившиеся в ряд закорючки. Человечек затыкал в них пальцем: — Вот же, вот! В прошлый раз вы пели: «Не смущай ты мою душу, не зови меня с собо-о-о-ой...»

Голосок у человечка оказался неожиданно звонкий и сильный. Стешка, дослушав до конца, с уважением кивнула:

— Да, всё так, верно.

— Но как же... — поперхнулся Пётр Романович. — А то, как вы пели это сегодня?

— Ой, ну, драгоценный же вы мой... Сегодня я вам спела, как моя тётка Катя. Она этот романс завсегда так пела.

— А...

— А можно ещё как Глафира Андреевна, как Зина, как баба Паша... — самозабвенно перечисляла Стешка. — По-всякому можно, Пётр Романович, не мучайтесь. И всё время правильно будет, уж я-то точно знаю.

Человечек в изнеможении схватился за растрепанную голову, и хрупкое пенсне упало на пол. Стешка сочувственно подняла его, положила на край стола.

— Кто это? — тихо спросил Илья у Кузьмы.

— Майданов, Пётр Романович, — шёпотом ответил тот. — Дворянин, Сбежнева друг, музыкант большой. У нас часто бывает. Всё записывает, как наши поют. Иногда ничего, а иногда прямо из штанов от злости выскакивает. Вы, кричит, каждый день новые партии находите, никакой бумаги на вас не хватит! На Стешку кидается: зачем, мол, опять филитуру вставила, в прошлый раз не было! А Стешка и знать не знает никакой филитуры, пугается до смерти, по первости даже ревела... Мы раз сговорились да для смеху вшестером ему спели «Не тверди», так с Пётром Романычем чуть удар не сделался, плакал почти. Каждый-то свою партию тянет, а вместе все равно слаженно выходит. Куда же ему записывать сразу шестерых-то! И опять же, филитуры отовсюду лезут...

— Что за штука?

— А я почем знаю? Что-то ненужное, наверно, раз так серчает. Гляди, Стешку уже замучил совсем, она ему в восьмой раз поет. И каждый раз по-новому!

— Что ж она, дура, человека изводит... — проворчал Илья, отворачиваясь. Он так и не понял, почему смешного человечка раздражают Стешкины рулады, и решил не ломать над господскими причудами голову.

Офицеры, судя по всему, чувствовали себя в цыганском доме совершенно свободно: громко говорили, смеялись, окликали цыганок. Но гораздо больше Илью удивило то, что и цыгане не чувствовали себя стеснёнными. Никто не готовился петь, не бежал за гитарой, не улыбался и не льстил гостям. Цыганки лущили семечки, зевали не прикрывая ртов, почёсывались, а Митро и братья Конаковы даже затеяли в дальнем углу, на подоконнике, карточную игру. Яков Васильевич сидел у стола спиной к гостям и негромко разговаривал с сестрой. Все вели себя так, словно в доме не было чужих людей. Недоумевая, Илья подошел к Митро, прикупающему к даме семёрку:

— Слушай, чего это наши-то... Ведь вроде гаджэ в доме...

— Не обращай внимания, — отозвался тот. — Эти так любят, нарочно просят, чтобы мы петь не становились. Нравится им, что они здесь свои... Играть будешь? Нет? Ну так, сделай милость, не порть карту, у тебя глаз нехороший.

Илья, не споря, отошёл, сел на пол возле дивана, взял в руки гитару и, делая вид, что поправляет настройку, прислушался…

— …Боже мой, господа! — вдруг спохватился Сбежнев, и на его лице снова появилась озорная, мальчишеская улыбка. — Я совсем забыл, зачем позвал вас сегодня! Видите ли, цыгане не устают хвастаться новым тенором хора...

— Да? — заинтересовался Толчанинов, вместе со стулом поворачиваясь к столу. — И кто же это? Почему мне ничего не известно? Яков Васильевич, как же тебе не стыдно?! Скрыл от старого друга новое приобретение!

— Это приобретение пока мало известно Москве, — расхохотался Сбежнев. — Хотя, что я говорю... известно, очень даже известно, даже на один день попало в газеты! Оно чуть было не задушило нашего Ваню Воронина! К счастью, вовремя оторвали...

Илья почувствовал, что пол закачался у него под ногами. На лбу выступила испарина, он дико осмотрелся вокруг, соображая, в какое окно лучше выскочить... но рядом стоял и ржал во все горло Митро, чуть поодаль заливался дробным смехом Кузьма, сдержанно улыбался Яков Васильевич, хохотали, держась за бока, цыганки. Ничего не понимая, Илья ткнул локтем в бок Митро:

— Арапо, гаджэ что — знают?!

— Знают, конечно... — Митро вытер ладонью выступившие слёзы. — Да ты не бойся. Это свои, никому не сболтнут. А князь Сергей Александрыч и вовсе могила. Ты сам слышал, он про нас всё знает. Хороший человек, хоть и гаджо, дай ему бог здоровья... Да ты чего стоишь? Иди туда, бери гитару. Ведь они тебя слушать пришли!

— Чего петь-то? — перепугался Илья.

— Да хоть что-нибудь. «Не тверди» пой.

— Илья, поди к нам, пожалуйста! — позвал Сбежнев. — Вот, господа, Илья Смоляков, прошу любить и жаловать. Дитя табора, знатный барышник, в хоре не так давно, но уже успел наделать много шуму. Правда, он за что-то сердит на меня сегодня. Может, и совсем не станет петь.

Илья покраснел. На всякий случай поклонился. Покосился на Якова Васильевича и спросил:

— Чего изволите, барин?

Синие глаза Сбежнева смеялись.

— Зови меня Сергеем Александровичем. Видишь, мы о тебе уже наслышаны. Настя только и говорит, что о твоём чудесном голосе.

Вздрогнув, Илья взглянул на Настю. Та смотрела на него прямо, спокойно, не выпуская из ладоней руку Сбежнева. Улыбнувшись, сказала:

— Спой господам, Илья. То, что в прошлый раз пел. «Не тверди». Я подвторю.

Сзади подошли Митро и Кузьма с гитарами. Илья вздохнул. Привычно подумал: и чего в таборе не сиделось?.. Взял дыхание, запел, глядя в дальний угол.

 

Не пойму — для чего

Мне смотреть на тебя...

И зачем, и за что

Полюбил я тебя?

 

В твоих дивных очах

Утоплю сердце я

И до гроба любить

Буду только тебя...

 

На третьем куплете Настя начала вторить ему. Она вступила чуть слышно, мягко, почти незаметно, но Илья уже не мог смотреть ни на кого, кроме неё. Звонкий чистый голос девушки уверенно шёл вслед, взлетал в заоблачную высоту, а чёрные глаза были совсем близко — как в ту метельную, страшную ночь, как в тех промёрзших насквозь санях. И сейчас он мог смотреть в них сколько угодно — ведь они пели вместе, и неважно для кого.

Вдвоём они довели песню до конца.

— С'est parfait! — восхитился Толчанинов. — Бесподобно! Серж, ты прав, у парня редкий тенор. Возьми-ка, друг мой. Вот и вот... и ещё. Такой талант стоит того, чтобы его озолотили.

— Благодарю, ваше сковородие... Спасибо. — Илья передал деньги Варьке.

— Вот вам, пожалуйста, — феномен в чистом виде!

Пронзительный, тонкий, как у женщины, голос раздался за спиной Ильи так неожиданно, что он чуть не подскочил. Оказалось, что музыкант, господин Майданов, перестал терзать Стешку нотной грамотой и с увлечением слушал пение Ильи.

— Вам не понравилось, Пётр Романович? — почти с ужасом спросила Настя.

— Бог с вами, Настасья Яковлевна, я не это имел в виду! — отрывисто сказал человечек. — Но кто здесь мне объяснит, как из глупой и довольно пошлой песенки этот разбойник ухитрился смастерить древнегреческую трагедию?

С дивана грянул хохот. Маленькому Строганову пришлось даже ухватиться за край стола, чтобы не соскользнуть на пол. Ничего не понимающий Илья растерянно взглянул на Настю. Та пожала плечами, нахмурила брови.

— Не обращай внимания... Он всегда так.

— Глупая песня! Дурацкие слова! — кипятился Майданов. — Совсем как у шарманщиков: «И до гроба любить», «не могу позабыть»... Но вы послушайте, как этот фараонов сын их подает! Как будто весь мир вокруг него рушится и сердце вырывается из груди! Вы слышали, где он взял дыхание? Перед «я смотрю», посередине музыкальной фразы! И пауза после фиоритуры против всех законов гармонии! А каков эффект? Неземное страдание, и, черт возьми, хочется рыдать! Настоящий tenor di forza!*

 

* драматический тенор.

 

— Пьер, mon cher, уймись, — наконец перестал смеяться Сбежнев. — Ты до смерти перепугал наших артистов. Ещё не все они привыкли к твоим восторгам. Ведь это же восторг, не правда ли?

— Да! Да, да, да! — топнул ногой Майданов. Его голубые глазки разгорелись, пенсне съехало набок, галстук сбился к плечу.

 

 

 

Вернуться в раздел Проза и поэзия